A+ A A-

Русские в Австрии. Русские в Вене. Жизнь, искусство, события соотечественников в Австрии.

 

Велопутешественник с полувековым стажем

Велопутешественник с полувековым стажем, или доехать на велосипеде до Луны и вернуться обратно... Сентябрь, 2002

Был обычный пасмурный венский день. Компьютер в редакции, болезненно реагирующий на любые перемены погоды, работать напрочь отказывался и постоянно УзависалФ. Видимо, пребывал в унынии, как и все жители австрийской столицы, явно не радовавшиеся этому хмурому дню. Раздался звонок в дверь, и на пороге возник герой этого материала – Георгий Федорович Гончаров, велопутешественник с полувековым стажем, занесенный в Книгу рекордов Гиннесса, и помимо этого действительный член Географического общества Академии наук, Заслуженный путешественник России, секретарь МИДа РФ в отставке, старший преподаватель Дипломатической академии МИДа, ветеран Великой Отечественной войны.

Просмотров: 3981

Незаживающие раны

Общительный и живой Анатолий Трофимович Савченко на свои годы никак не выглядит, а его невероятно тяжелая, полная лишений и смертельной опасности жизнь могла бы превратить в старика и более молодого человека.
– В нашей семье было много детей, и, чтобы прокормить их, моей матери приходилось ловить рыбу. Вот так, за этим занятием, 4 сентября 1933 года она надорвалась и родила меня прямо в море. Местом рождения в официальных бумагах записан Таганрог, где мы тогда жили.
В 1937 году арестовали и осудили Тза политикуУ моего отца. Так мы его больше и не увидели: моей матери кто-то рассказал, что он пытался бежать и был расстрелян. Так я во всех анкетах и пишу, что я сын врага народа. Какого народа?!
После отцовского побега арестовали его мать, мою бабушку, и тоже расстреляли. А нас (детей тогда из тринадцати осталось в живых четверо) выбросили из квартиры прямо в снег. С большим трудом нам удалось добраться до Крыма, где жила сестра матери, у которой самой было шестеро детей.
Перед самой войной приехал муж отцовской сестры и забрал нас в Киев. (Матери пришлось сначала остаться, так как она не имела права уходить с работы.) Это был очень старый и очень добрый человек. Он еще работал на железной дороге, рядом с которой находился наш дом, и приносил нам уголь и еду. Потом к нам приехала мать, а старик, ТдедУ, как мы его звали, и его жена умерли.
В 1942 году, уже во время войны, когда участились диверсии на железной дороге, всем, кто не имел к ней отношения, было предписано этот дом покинуть. Жильцы разъехались по деревням, а нам деваться было некуда. Тогда всех, кто не выбрался в срок, полевая жандармерия согнала за городом в Голосеевском лесу. Там было очень голодно, поскольку питаться мы могли только тем, что находили в этом лесу.
Тогда мне было около девяти лет, но я был очень смышленым и понимал, что мы можем просто погибнуть с голода. Я помнил, что ТдедУ хранил в угле под лестничной клеткой велосипед и швейную машинку – по тем времена это было большое богатство. При немцах люди боялись трогать уголь. И я подумал, что все могло остаться нетронутым, и побежал туда через весь город (до дому было километров 10–12). Где-то в середине пути оглянулся и увидел, что за мной увязался младший братишка, которому было тогда 6,5 лет. Оставить его на дороге было нельзя, обратно возвращаться – глупо, вот так и пришлось взять его с собой.
Я выкопал из-под угля велосипед, привязал к нему швейную машинку, посадил брата, и мы выехали со двора. На перекрестке попали в толпу стариков и детей, которых гнали немецкие жандармы с собаками. Если бы не брат, я, конечно, смог бы выбраться и убежать подальше, да и велосипед с машинкой бросать было жалко. Нас загнали на перрон и засунули в товарные вагоны. Последние шесть уже были заняты, и на них стояла надпись ТОсвенцимУ. Обычно людей увозили из Киева, а за городом выбрасывали. Оказалось, что в последних вагонах везли семьи партизан, и в 43 км от города партизаны, знавшие об этом, поезд обстреляли и своих освободили. Мы остались в вагонах в голом поле, а на следующий день приехала дрезина с патрулем: нас отвезли в город Фастов, где пустые вагоны отцепили, теперь уже на наших написали ТОсвенцимУ и отправили состав в Польшу.
В Освенциме всех детей отобрали и набили в помещение столовой, где мы провели месяцев пять. Как-то к нам пришли немцы, и я среди них каким-то чутьем выделил начальника – бросился к нему, обхватил колени и стал рассказывать о том, как отца расстреляли как врага народа, о том, что мать – верующая... Ему перевели, что я рассказывал, и мне выдали какую-то справку: что в ней было написано, я так и не понял (я и по-русски-то читать не мог), но всем ее показывал.
Отобрали детей до 14 лет, погрузили нас в товарные вагоны и отвезли сначала в австрийский Маутхаузен, где продержали три месяца, а потом – в Ноймаркт/ Калгам, где находился лагерь советских военнопленных. Нас поместили в отдельные бараки, и в этом месте мы прожили 2 года. Главного по лагерю (лагерфюрера) звали Адольфом. Его лица не было видно из-за морщин. Он выделял меня из общей массы и проявлял свою ТлюбовьУ тем, что все время лупил меня плеткой по лицу. Но даже он боялся женщину, которую все звали Муттер – она заправляла в лагере всем хозяйством. У нее были дочки-двойняшки. Они нам казались красавицами, наверное из-за того, что все мы были побриты наголо, а у них были волосы. Кормили нас брюквой с водой и только по субботам давали картошку.
В городке был монастырь, и оттуда к нам каждый день ходило 6 монашек – они брали у нас кровь, делали пункцию. Кровь и околопозвоночная жидкость были нужны фронту. Я оказался лучшим донором, и меня использовали в качестве дойной коровы так, что в глазах все время летали шарики. Благодаря мне они выполняли план по сдаче крови, наверное, поэтому лагерфюрер не забил меня до смерти. Одна из монашек каждый день делала мне какие-то уколы в ноги: цикл начинался с одного укола, кончался шестью и повторялся бесконечно. Только потом я, случайно увидав ее в эсэсовской форме, понял, что же это были за ТмонашкиУ.
Перед концом войны английские самолеты закидывали наш лагерь бомбами замедленного действия, одна из которых, снабженная часовым механизмом, должна была взорваться, а от детонации взорвались бы и все остальные. Нас, детей, снаряжали сетями и заставляли стаскивать бомбы с территории.
В кирпичном заводе, расположенном за нашими бараками, сначала сожгли тех 200 советских военнопленных, которые находились в лагере в других бараках, а потом загоняли туда неблагонадежные австрийские семьи, как бы в баню, и они задыхались там от газа, а потом трупы сжигали. Сначала все их вещи сортировали немцы, потом стали заставлять это делать нас, детей. Мы и не догадывались об этих ужасах, пока я не сунулся на завод и не заглянул в одну из вагонеток – там были расчлененные трупы, которые еще не успели сжечь.
Где-то за месяц до прихода освободителей к нам прислали военнопленных, которые рыли траншеи, как бы для водопровода. Потом выяснилось, что эти ходы заминировали, чтобы потом уничтожить нас, свидетелей ужасных опытов над детьми. Мы, узнав об этом, обвешанные оружием, три месяца охраняли эти траншеи, чтобы их не взорвали. Немцы перед уходом спрятались в леске и стреляли оттуда трассирующими пулями в сторону мин. Если бы попали, все бы вспыхнуло и взорвалось.
Нас освободили американцы 29 апреля 1945 года. Перед этим ночью сняли охрану, и к нам в бараки набились власовцы из Русской освободительной армии. Они хотели показать, что тоже сидели в нашем лагере, но их толстые морды никак не вязались с нашим крайне истощенным видом. Они еще больше потеснили нас на нарах – мы спали на одних по 6–7 человек. Они ходили в город и там мародерствовали.
Американцы разбомбили вокзал. Наш лагерфюрер вышел с навязанной на палку белой простыней. Появился американец, снял портрет Гитлера и удалился – в лагере наступило безвластие и голод. Один старик привез нам мешки с сухим картофелем – это помогло нам выжить. Мы никому не были нужны.
Через месяц к нам приехали негры, нас стали кормить ТмонашкамиУ – это чай с брюквой. Тем же питались и австрийские дети из поселка – там тоже был голод. Какой-то русский вывесил у нас флаг с надписью ТПролетарии всех стран, объединяйтесь!У, и при этом уговаривал нас остаться в Австрии. У нас не было ни кола, ни двора, была ли жива наша мать и где ее искать, мы не знали – решили остаться, нам написали заявление, и я поставил под ним 3 крестика.
В конце 1944 года через наш лагерь прогнали 3000 американских военнопленных, которые поели все наши скудные продовольственные запасы. Через три месяца нас, выглядевших просто трупами, погрузили в товарный вагон и отправили в Германию. Там посадили в грузовые машины, покрытые брезентом, и, почти не давая пищи, несколько дней везли по стране. Привезли на берег реки. На одной ее стороне висел американский флаг, а на другой – красный советский флаг. Нас спокойно сдали в советскую зону, прекрасно зная, что мы считаемся Тврагами народаУ. Там мы прожили 6–7 месяцев. Нас проверяли, допрашивали – про отца я сказал, что он погиб на фронте в самом начале войны. Мы жили в бывшем концлагере, расположенном на территории шарикоподшипникового завода. Здесь нас ТоткармливалиУ – давали чечевицу, горох и фасоль. К этому времени нас осталось совсем мало. Чувствовал я себя ужасно – голова раскалывалась, и я все время лежал. Видимо, организм привык к тому, что у меня постоянно брали много крови, и без этого уже не мог нормально функционировать. Болели ноги с опухшими от уколов лимфоузлами. Голова у меня болела потом еще лет двадцать, а ноги болят всю жизнь.
Из Германии нас отправили на Украину в тот же город Фастов, так как мы сказали, что у нас есть родственники в деревне Папельня (просто где-то слышали это название). Там вместо документов нам дали справки. На крыше вагона добрались до Киева, хотя нам предписано было не приближаться к нему более чем на 101 км. Ночевали в колодцах, работу малолеткам не давали, есть было нечего, в городе постоянно проводили облавы. Я попался, нашли мои справки (одну из Фастова, а другую еще из Маутхаузена – все, что у меня было) и отправили в Магадан. Оттуда я перебрался в Читу, а потом уже подался обратно в Киев.
Это был 1949 год. Меня взяли на работу в артель по металлоремонту учеником слесаря. Там работало 98 евреев, я и еще один русский. Платили мне очень мало, и этих грошей едва хватало на самую скромную еду. Тем не менее, я откладывал немного, надеясь найти мать и принести ей эти деньги. Ночевал я по-прежнему в колодцах или в поездах. Если попадал в облаву, показывал не справки (я их сначала спрятал, а потом сжег), а свои рабочие руки. Отпускали.
Брата я потерял уже давно, где жила мать, не знал, но придумал, как ее искать. Она была евангелисткой (в те времена за это судили). Как-то в электричке про одну женщину сказали, что она этой веры. Я вышел на ее станции, тихонько проследил за ней, а потом пришел к ней домой. Рассказал про мать и попросил поспрашивать про нее у верующих. Женщина, конечно, очень испугалась, так как за ее веру можно было получить 10 лет тюрьмы, но в 1951 году именно с ее помощью я и нашел семью. Мать и сестра жили в чужой семье в 45 км от Киева. Нашелся и брат, который попрошайничал на улицах Киева – знакомые как-то показали его сестре, на которую он был очень похож.
В 1979 году Анатолий и Виталий Савченко решили создать Общество бывших узников фашистских концлагерей Освенцим, Маутхаузен, Ноймаркт/ Калгам и других, силой захваченных гитлеровцами и незапятнавших себя сотрудничеством с нацистами. Оно должно было защищать интересы своих членов, в частности, ходатайствовать перед Верховным Советом СССР о приравнивании их прав к правам ветеранов войны и о льготах и преимуществах, предоставляемых государством участникам Великой Отечественной войны.
Слова из заявления: ТДорогие сограждане, уважаемые соотечественники – бывшие узники фашистских лагерей! Вступайте в члены Советского общества узников фашизма! Возвысим свой совместный голос в борьбе за мир и удесятерим ненависть народов к фашизму и политике культа личности, от которой мы так много перенесли страданий и чудом остались живы! Направим наши усилия на претворение в жизнь положений Конституции СССР и Заключительного акта Хельсинкского совещания, касающихся борьбы за сохранение мира и уважения к гражданским и политическим правам и свободам Человека!У
Это заявление братья отправили в ЦК КПСС и несколько раз пытались передать в Организацию объединенных наций – отдавали копии всем, кто шел в Нидерландское и Австрийское посольства. Они же, по предположению Анатолия Трофимовича, кидали их в мусорные урны или передавали работникам КГБ. Корреспондент ВВС Кевин Руэйн передал бумаги академику Сахарову. Такая инициатива даром пройти в те времена не могла. Младший брат был осужден на 1,5 года тюрьмы и 5 лет ссылки, якобы, за хулиганство. За старшим установили слежку, и, когда он 10 июня 1980 года перед Олимпиадой написал в КПСС и КГБ письма, осуждающие вторжение СССР в Афганистан, его арестовали и без суда и следствия отправили на десять лет в сибирскую ссылку.
Предполагая, что их арестуют, братья послали заказное письмо в Женеву в международную организацию, и, судя по тому, что получили оттуда ответ, их конверт благополучно дошел до места. Правда, в ответном письме им сообщили, что получили от них один чистый лист бумаги (?).
Из письма Комитета государственной безопасности СССР от ноября 1989 г. Савченко А. Т., Тюменская область, город Сургут–21: ТУважаемый Анатолий Трофимович! Ваше письмо рассмотрено в КГБ СССР. Ранее по этим же вопросам КГБ Украинской ССР непосредственно на месте проверялись жалобы Вашего брата Виталия Трофимовича. Вам известно, что Ваш брат реабилитирован, ему оказана помощь в получении жилья, оказывается содействие в трудоустройстве по специальности. Сообщаем также, что участвовавшие в противозаконных действиях в отношении Вашего брата сотрудники КГБ в 1981 году из органов госбезопасности уволены, а двое из них осуждены за злоупотребление служебным положениемУ.
Письмо прокуратуры г. Киева от 20.11.89 г. Савченко А. Т., Тюменская область, город Сургут–21: ТСообщаю, что Ваше письмо, адресованное в Верховный Совет СССР, поступило для рассмотрения в прокуратуру города Киева и проверено. Предостережение, объявленное Вам 10.06.80 года органами госбезопасности, отмененоУ.
Когда Анатолий Савченко получил это письмо, он с семьей отсидел почти весь положенный срок, 10 лет, в Сургутской тайге.
20 февраля 1990 года братья Савченко, приглашенные в Австрию как бывшие узники концлагерей, прибыли самолетом в Вену. С собой они имели документы, подтверждающие, что они были осуждены Тза политикуУ. Они попросили политического убежища, но получили отказ.
В ответе из канцелярии бундесканцлера Германии Хельмута Коля было разъяснено, почему случай с братьями Савченко не подпадал под Федеральный закон о компенсациях: они не преследовались нацистами за политические убеждения, за принадлежность к определенной нации, за вероисповедание или мировоззрение, а просто сидели в концлагерях, хотя над ними и ставились бесчеловечные опыты и они потеряли здоровье, будучи малолетними детьми. Они не были евреями, а мировозрений в то время еще иметь не могли. Анатолий Трофимович говорит: ТЯ простил Гитлера, простил Сталина, Коля не прощу никогда. Он нанес мне рану, которая не заживет до самой смерти, ведь таких как я осталось в живых совсем малоУ.
А дальше были новые прошения и ожидание положительного ответа, который был получен в сентябре 1991 года, 4,5 года проживания в сыром холодном помещении, вызов жены, попытки вытащить из Чернобыля дочь с семьей...
2000 год, прошло уже 55 лет после освобождения от гитлеровского ига, но раны никогда не заживут в памяти тех, кто это все пережил.
Беседовала Ирина Мучкина

Просмотров: 3953

Дети эмигрантов

В сочинениях В. И. Ленина фамилия Стаховичей встречается не раз. Он якобы однажды сказал, что "при таких помещиках и революции не нужно". Стаховичи – дворянский род, известный в России с XVII века, с того времени, когда польский шляхтич Федор Стахович вышел на русскую службу. Это его сыну Андрею Петр I, узнав об избрании гетмана, сказал: "А гетманом следовало быть тебе".
17 год XX века поставил точку в русской истории дворянского рода Стаховичей. Алексей Михайлович Стахович – четвертое поколение Стаховичей – родился в Швеции. Его брат Михаил и сестра Надежда – в Италии. Детство прошло в Зальцбурге, в доме их родственника графа Пашкова.

Просмотров: 3670

Верунка, Вера

Когда цыган коснулся струн и виолончель, вздохнув, запела ТПомнишь ли ты...У, я не смогла сдержать слез. Никогда не думала, что этот сентиментальный мотив из ТСильвыУ можно сыграть, как реквием. Хоронили королеву оперетты, хоронили саму оперетту, хоронили Веру Кальман. Двадцатый век, уходя, забирал с собой еще одну легенду.
Торжественный зал прощаний на Центральном венском кладбище утопал в цветах. В середине, рядом с портретами Веры и Имре Кальмана, стоял огромный венок пунцовых роз от сына и дочери. Далее от друзей, музыкальных обществ, театров, венки от Российского посольства и Российского института культуры выделялись красиво подобранными цветами в тон государственного флага России. Так она и не приехала домой, хотя в своем последнем интервью российскому телевидению просила президента пригласить ее на родину. А ведь она, пермячка, блестяще говорившая на многих европейских языках, до конца жизни сохранила прекрасный русский язык, хотя покинула родину совсем девочкой. Но нашему первому президенту тогда было не до оперетты. Он предпочитал участвовать в драматических спектаклях с трагическим концом, хотя не чурался и опереточных ситуаций.

Просмотров: 3775

Секрет красоты и молодости

Живая, стройная, в возрасте элегантности женщина, полная юмора и интереса к жизни, она задала мне вопросов не меньше, чем я ей.
– Вера, вы такая красивая и молодая. В чем же ваш секрет красоты и молодости?
– На этот вопрос мне ответить несложно, я-то думала, что вы меня будете спрашивать что-нибудь о политике. Я живу полной жизнью. Я занята с утра до вечера. Я очень много бываю на людях... Я приглашена везде и всюду, к королям и другим важным и известным особам. Я люблю свою работу. Я встаю очень рано, ложусь очень поздно. Люблю свою жизнь. Она необыкновенная. Я посвятила ее музыке Имре Кальмана. Ее играет весь свет: и в Японии, и в Южной Америке, и в Северной Америке... Я приезжаю за неделю до спектакля, присутствую на генеральной репетиции, потом на премьере. Вот завтра, например, я лечу в Цюрих – там большие концерты. Оттуда я еду к себе сменить вещи, потому что у меня с собой только зимние. Потом я должна лететь в Париж, там готовят к постановке новую оперетту мужа. Я занята безумно. Я имею самых лучших друзей на свете. Я встаю утром, и я знаю, почему я встаю. У меня есть цель, у меня есть работа. Это мне дает силу и интерес к жизни.

Просмотров: 3643

Читать статьи из Нового Венского

  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 5
Prev Next

Мы в Facebook

Free counters!

Мы Вконтакте