| У
события, речь о котором пойдет чуть ниже, было как минимум три предпосылки.
Первая: из всех русских классиков Антон Чехов с самого начала полюбился
мне сильнее прочих.
Вторая: в начале 90-х у меня случился продолжительный роман с австрийкой,
страстно увлеченной театром и ТзаразившейУ этим увлечением меня.
Третья: в конце декабря 2004 года меня угораздило попасть в знаменитое
цунами на острове Пхукет в Таиланде.
Что было
Но все перечисленное – это именно «как минимум». Потому что ни злоключения
в Таиланде, ни любовь к Антону Павловичу, ни даже объятья белокурой
гражданки из Вены не привели бы к событию, о котором вот-вот пойдет
речь, если бы:
а) мои родители не записали меня в раннем детстве в немецкую спецшколу,
следствием чего стало мое поступление в московский Инъяз,
и б) меня бы постоянно не тянуло к сочинительству.
Благодаря факторам «а» и «б» после института я оказался в ТАСС.
А уже позднее, на излете перестройки, сложилось мое сотрудничество
с австрийским журналом «Profil» и другими немецкоязычными изданиями
в Австрии и Швейцарии.
Восторг по поводу того, что мои тексты, написанные на немецком,
могут представлять рыночный интерес для заграничных изданий, продлился
доброе десятилетие. Потом захотелось чего-нибудь новенького. «Захотелось»,
правда, в первую очередь, даже не мне, а моей австрийской супруге
– хотя к тому времени мы уже были, что называется, «просто добрыми
друзьями». Она-то зря времени не теряла, успев стать сперва многообещающим
молодым, а сегодня уже вполне зрелым театральным режиссером.
Зная мою тягу к сочинительству и веря в мои способности, она чуть
ли не пинками (о, эта природная русская лень!) заставила меня сочинить
пьесу на предложенную ею же тему. Мучила исправлениями, редко хвалила,
но своего добилась. Хотя, наверное, и не до конца: пьеса в конце
всех мучений получилась, в ее представлении, превосходная, но только
вот ставить ее теперь ей недосуг – венский Бургтеатр сочинение вежливо
отклонил, а на меньшее она, похоже, была не согласна, потому что
в предложениях от других театров у нее сейчас недостатка нет. Остается
надеяться, что если постановка той «превосходной» пьесы все же осуществится,
вы, дорогие соотечественники-венцы, об этом наверняка узнаете.
Было бы, наверное, невежливо не упомянуть ее имя: Кристина Випплингер-Ивановски.
Ближайшая ее постановка этой осенью – «Восемь женщин» в инсбрукском
Ландестеатре.
Что будет
То театральное событие, о котором наконец пойдет речь, непосредственного
отношения к Кристине уже не имеет.
Итак, меня – с новой, уже абсолютно русской подругой Ириной – изрядно
поколбасило в азиатском цунами. Когда я очухался в Москве, рефлекс
сочинительства включился сам собой – это ж Тема! Вокруг погибли
тысячи людей – а ты почему-то выжил. Что это может означать? И как
жить с этим дальше? И не лучше ли, чтобы снять стресс, просто над
этим фактом посмеяться?
Текст "апокалиптической комедии" «Чехов. Цунами» был написан
месяца за полтора – первоначально по-русски. Но вся штука в том,
что в московской театральной тусовке я никак не присутствую, а тусовка
эта к чужакам строга и ревнива. Плюс к этому уже упомянутая лень
и моя природная неспособность работать локтями. Послал пьесу на
пару конкурсов – был проигнорирован. Как узнал позже, на одном из
них ее даже не удосужились прочесть. Как говорится, им же хуже.
И все же было обидно. Поэтому всю энергию обиды ТинвестировалУ в
перевод на немецкий. А вдруг? Ведь и история, вроде бы, получилась
у меня актуальная, да и тема вполне глобальная. Помогло везение.
Геральд Шишковиц, художественный руководитель венского театра «Freie
BЯhne Wieden», оказался прошлой осенью в Москве, и случай свел нас.
Утром я передал ему текст, вечером услышал от него: «Беру!»
Повезло мне еще и в том, что Шишковиц обожает Чехова. Пару лет назад
он сам написал и поставил в своем театре пьесу, которая так и называлась:
«Чехов». Грустная история о последнем периоде жизни гения: запоздалый
роман с Ольгой Книппер, сложные отношения со Станиславским и членами
его собственной семьи, смерть на немецком курорте. Прощальный бокал
шампанского и прощальные слова, сказанные по-немецки: «Ich sterbe».
– Та постановка пользовалась большим успехом, и я подумал, что и
новые пьесы, в заглавии которых будет имя Чехова, заинтересуют публику,
– признался режиссер.
Его театр, кстати, хоть и небольшой, но амбициозный: там ставят
исключительно новые сочинения, еще нигде не шедшие. А мне оказали
честь стать первым автором из России, чьи комедии пойдут в театре
на Виднер Хауптштрассе.
Кстати, о заглавиях. Очень бы хотелось, чтобы пьеса с названием
«Чехов. Вена» заинтересовала и живущих в австрийской столице соотечественников.
Хотя тема возникла опять же случайно.
Было так:
– Свою публику я приучил к постановкам в двух частях, – сказал мне
Геральд. А моя история про цунами тянет от силы на 80 минут действия.
К тому же, речь в ней идет о сегодняшних москвичах, и нет там ни
слова про Вену и про Австрию. (Какое отношение Чехов имеет к цунами,
читатель узнает, если купит билет в театр.)
– Так что, будь любезен, придумай еще одну одноактную пьесу. Даю
тебе три месяца.
Дело было в декабре прошлого года.
А случайно, на что я намекнул, тема возникла потому, что именно
в тот самый декабрьский день в моей сумке лежал недавно вышедший
в Москве 800-страничный фолиант «Жизнь Чехова» англичанина Дональда
Рейфилда. И как раз накануне я открыл в ней любопытнейший факт:
первое соприкосновение Чехова с Европой произошло именно в Вене!
«Будет тебе пьеса, Геральд», – заверил я. Или зря, что ли, прошел
я суровую школу у строгой австрийской наставницы?
А Рейфилд этот, надо сказать, еще тот оказался типчик. С одной стороны,
он с нерусской дотошностью похвально усерден: никто из наших литературоведов
не удосужился воспроизвести жизнь Чехова столь подробно, с точностью
почти до каждой недели. Но, с другой-то стороны, получалось, что
читатель узнавал про личную жизнь классика такоеЙ
Стыдливо проставляя отточия там, где у автора их нет, воспроизвожу
цитату из чеховского письма с мучительного пути классика на Сахалин:
«Когда из любопытства употребляешь японку, то начинаешь понимать
Скальковского, который, говорят, снялся на одной карточке с какой-то
японской бЙ» А ведь далее по тексту следует еще ироничное описание
того, как автор хрустально-чистой «Чайки» (к тому моменту, правда,
еще не написанной) примеру этого пошлого и безвестного Скальковского
последовалЙ Боже мой! Тут несложно понять цензоров, рьяно вымаравших
подобные пассажи – а их у засидевшегося в холостяках Чехова немало
– из советских изданий чеховских писем.
Так вот: почти сразу после путешествия на Сахалин (а далее в Гонконг
и на Цейлон, где Чехов, прямо скажем, проявил себя, судя по письмам,
тоже как «живой человек») тридцатилетний, но уже вполне успешный
сочинитель отправляется прямиком в Вену. Представляете?
Вот и я попробовал себе это представить. Вена начала 90-х позапрошлого
века. Знаменитые австрийцы – и чеховские ровесники – Фрейд и Шнитцлер
как раз на взлете карьеры. А король вальсов Штраус уже на троне.
Пьянящий воздух многоязычной европейской столицы. И, разумеется,
европейки, которые «так не похожи на этих наших» (это тоже из чеховского
письма). Чехов возбужден, восторжен, восхищен – и влюблен. Ну, может
быть, почтиЙ Моя «безответственная комедия» – об этом.
ЙКогда уже надломленного Чехова, словно поп-звезду, преследуют по
ялтинской набережной толпы юных прелестных поклонниц, метко прозванных
«антоновками», он выбирает в жены не слишком уже юную и вовсе не
ослепительно красивую женщину «европейских кровей», чей папа был,
вроде бы, из австрийцевЙ А что, если причина именно в том, его самом
первом соприкосновении с Веной?
Эпилог
(Чем сердце успокоится)
Если все сложится, венскую постановку пару раз сыграют в Москве
в ноябре, в доме-музее Станиславского в Леонтьевском переулке. Там
есть вполне приличный репетиционный зал мест на сто. Так что приходите
– если не на венскую премьеру, так хотя бы на показы в Москве.
А премьера двух комедий – «Чехов. Вена» и «Чехов. Цунами» – состоится
17 октября в театре «Фрайе Бюне Виден» на Виднер Хауптштрассе 60.
Aндрей Ивановский |
