| Прошлогодний
прокат «Ночного дозора» в Европе принес прибыль не только создателям
фильма, но и автору книги, по которой он был снят. На волне ожидаемого
успеха Трусской «Матрицы»У, как западные критики поспешили назвать
"Дозор", к апрелю книга вышла на немецком и итальянском,
в июле – на английском; продажи только в первый день составили 20
тысяч экземпляров. Цифра впечатляет, да и в Вене, в центральном
книжном Morawa, «Дозорам» была выделена целая витрина, рядом с «Кодом
Да Винчи».
Несмотря
на соседство стекло-в-стекло, причины выставки книг противоположны:
суета вокруг Грааля героев Дэна Брауна стала бестселлером до выхода
фильма, который вызвал лишь повторный всплеск эмоций, в то время
как истории Тпро мир иныхУ Сергея Лукьяненко своим успехом в Европе
обязаны экранизации. «WКchter der Nacht» в Австрии читают так же,
как и «Ночной дозор» в России: запоем, не отрываясь, за едой и в
метро, перед сном и в обеденный перерыв. При мне один молодой человек,
зачитавшись, пропустил свою остановку метро, а из вагона вышел мелкими
шажками, не закрывая книгу. У меня интересовались продолжением:
что же будет с Антоном Городецким в третьей и четвертой частях?
То, что я читал шедевры Лукьяненко, предполагалось как очевидный
факт. Конечно, говорить, что Россия перестала быть страной Достоевского,
рано, но популярность Лукьяненко станет нелишним штрихом к портрету
страны. В безбрежном океане пестрых ламинированных книг русскоязычного
"фэнтези" Лукьяненко принято считать королем. Тиражи у
него больше, обложки лучше, полка в магазине, как правило, своя.
"Дозоры" же – самый успешный, но не единственный цикл:
на сайте писателя в разделе «творчество» – 20 романов и 12 повестей.
Автор не комплексует по поводу столь длинного списка и утверждает,
что в данном случае ущерба качеству количество не наносит и столь
высокий КПД объясняется исключительно работоспособностью. Так, написание
третьей части эпопеи, «Сумеречного дозора» (445 страниц), заняло
двусмысленные 40 дней. Но страницы и дни, полагаю, не показатель:
намного информативнее другая характеристика, которая приводится
рядом с ценой в интернет-магазинах, – вес в граммах. Мне грамм триста
«Дневного», пожалуйста!
Успех книги, как и фильма, – в развитии событий, которое не всегда
можно назвать сюжетом. Границы мира расширяются, жизнь предстает
богаче и интереснее: кроме обычных людей существуют так называемые
Иные – светлые и темные, обладающие магическими способностями, которые,
конечно, противостоят друг другу. На этом с идеей можно покончить
и писать сколько угодно килотонн книг о нелегких буднях Иных. Получится
сериал, где герои постепенно становятся знакомыми, а знакомые друзьями.
Но вряд ли эти книги имели бы коммерческий успех: равномерный гул
вечернего телесериала может служить фоном, а чтение, даже такое
легкое, нет. Поэтому не герои, а сама их жизнь обрастает все новыми
подробностями: появляются волшебники вне категорий, потом великие
волшебники, вслед за ними величайшие; и будь в русском языке больше
суффиксов превосходной степени, иерархия оказалась бы еще богаче.
Главное – дать читателю пространство для мысли, форму, а содержание
предположительно появится само: «Чуть-чуть воздействия, седьмого
порядка, и ему станет легче». Особенно немилосердными становятся
тупики, когда герою все понятно, а читатель не в состоянии уследить
за многообразием потустороннего мира: «Книги Судьбы. Мел. Все сходилось».
Какая книга? Какой мел? Разгадки обычно становятся ясны в конце,
задним числом.
Помимо трудных судеб ведьм, волшебников и других Иных (невольный
каламбур) разного ранга, ради пестроты романы до треска начинены
амулетами, артефактами и заклинаниями. Но вся эта мишура не может
висеть в воздухе сама по себе, поэтому необходима прочная философская
основа. Этим идейным стержнем становится, увы, противостояние добра
и зла. В длину всех четырех томов с переменным нажимом читателю
предлагается открывать для себя не полное соответствие рядов злого-плохого-черного
и доброго-хорошего-белого: «Если есть вампиры, то, значит, есть
и дьявол, если есть дьявол, то есть и Бог? Если есть вампиры, то
есть и Бог? Если есть Зло, то есть и Добро?» Диалоги, больше напоминающие
беседу с самим собой, призваны задать больше вопросов, чем дать
ответов: «Темный маг может исцелять, Светлый маг может убивать,
— сказал я. — Это правда. Знаешь, в чем все отличие между Светом
и Тьмой?» Варианты ответов прилагаются, но ни один из них автор
так и не принимает. Далее мысль рвется к слову «свобода», пытаясь
считать «Темных» своего рода либералами: «Как они, Темные, любят
говорить: «Свобода»! Как часто мы объясняем себе самим, что у свободы
есть границы, но и тут не все понятно! ...Нам не дано выбрать абсолютной
истины. Она всегда двулика». Автор приходит к выводу, что жизнь,
оказывается, устроена сложно! В развитии сюжета у героев, монотонно
говорящих одним голосом как будто с самими собой, терпение заканчивается
и он(и) заходятся в отчаянном потоке: «Где же грань? Где оправдание?
Где прощение?»
Чего может не хватать бестселлеру еще? Конечно, юмора! Автор шутит,
и это страшно. «Кстати, а он не появляется (из туалета – С. А.).
Я глянул на часы. ДаЙ отлить за это время можно было пару ведер.»
И все-таки хочется надеяться, что эта кустарная армейская ирония
останется в русском оригинале, а переводы ограничатся натужными
афоризмами: «Оставалось заглаживать странное ночное отсутствие теми
методами, которые любой порядочный мужчина использует после очередной
интрижки. Подарки, внимание, выход в свет» или «маленький бесплатный
аттракцион башни, самый высокий писсуар и пара унитазов в Москве,
не угодно ли оставить свой след среди облаков?»
"WКchter der Nacht" – бестселлер, занявший целую витрину,
но в числе новинок магазины предлагают действительно интересную
литературу. Например, у Людмилы Улицкой книги выходят на русском
и немецком почти одновременно. Наверное, это идеальный случай сотрудничества,
когда переводчик становится почти соавтором: «Качество переводчика
таково, что из пятнадцати вопросов, которые она мне задает, на десять
я отвечаю легко, над тремя думаю, а два имеют такой характер, что
я меняю текст». Траектория популярности Л. Е. Улицкой тоже сложна,
но в истоке вовсе не кинематограф: перевод повести «Сонечка» был
удостоен во Франции премии Марии Медичи в 1996 году, а полное признание
в России материализовалось в 2001 году в виде Букеровской премии,
которой был награжден роман «Казус Кукоцкого». Последний переведенный
роман Улицкой, «Искренне ваш Шурик», стоял в витрине рядом со свежим
творением почти нобелевского Филиппа Рота – соседство даже если
и не знаковое, то приятное.
Неожиданно я заметил, что в большей части российской литературы,
переведенной на немецкий, так или иначе есть волшебство, чудеса
или хотя бы попытка создать свою картину мира. Так, у гинеколога
Павла Алексеевича из «Казуса Кукоцкого» это «странный, но полезный
дар, "внутривидение"», благодаря которому он видел внутренние
органы и «даже клеточные структуры», но это своего рода метафора,
подразумевающая словосочетание «врач от Бога», в противоположность
романам Лукьяненко, сплошь состоящим из ведьм, колдунов, заклятий
и проклятий, где в прытком сюжете не остается времени что-нибудь
подразумевать.
Пространству романов Владимира Сорокина наш мир тоже мал. Его последний
гигантский замах – трилогия о Братьях Света, о 23000 бликов изначального
света, отраженных в светловолосых-голубоглазых землянах, обладающих
скромным даром, – они умеют говорить сердцем. В романах, которые
написаны от лица Братьев, время, место и угол зрения меняются; плотная
проза, стилизованная под XIX век, следует за ритмом современного
детектива; мелькает время Второй мировой, города и страны: «Этот
город называется Вена. Это один из самых красивых городов в мире».
Опыта языковых экспериментов Сорокину не занимать; полифония «Очереди»
и «Нормы» звучит в романах трилогии: во «Льду», «Пути Бро» и «23000»,
которые по сути уже не тот старый Сорокин, в свое время обвиненный
в порнографии («Идущие вместе»), а качественный товар, готовый к
народному потреблению. Как промежуточный этап между массовыми изданиями
и концептуализмом, который, по-видимому, не шагнул дальше "Wiener
Slawistischer Almanach", на полке в тени стоит роман «Голубое
сало».
Книги, переведенные с русского, рекомендуют не только витрины: например,
журнал "Format" опубликовал рецензию на роман Оксаны Робски
"Babuschkas Tochter". Несмотря на то, что писательница
далека от какой-либо метафизики, Рублёво-Успенское шоссе, главный
персонаж всех ее книг, является для читателя настоящим заповедником
волшебства. Магия торговых марок (вместе с ценниками), от которых
книги Робски похожи на текстовую рекламу для слабослышащих, оказывается,
действенна и на немецком: в рецензии, озаглавленной «Между Диором
и дачей», автор двумя руками за российское прозвище писательницы
– «говорящая сумка Шанель».
В сумме же книги с витрин рисуют вполне репрезентативную картину
российской литературы: большие тиражи легкого чтения для пляжа и
метро плюс значительный интерес к серьезным романам. Еще более приятно
то, что в крупных книжных магазинах в секции русской литературы
нет ни Толстого, ни Достоевского – они заняли законное место на
полке с мировой классикой, позволяя читать на немецком те книги,
которые популярны в данный момент.
Сергей Абрамкин |
