| В
Австрийском музее кино продолжается показ киноавангарда. Майская
программа была составлена преимущественно из работ Дзиги Вертова,
имя июня – Сергей Эйзенштейн.
Вклад
советского кинематографа в мировой во многом связан именно с этими
двумя именами, и словосочетание «первое советское искусство» на
Западе обычно подразумевает абстрактную живопись и киноавангард.
В отличие от «Черного квадрата», главного символа творчества Казимира
Малевича и супрематизма вообще, эти фильмы невозможно спутать с
чертежом из введения в курс геометрии, их не спародировать на обложке
журнала – кино конвертируется намного труднее. Вероятно, особым
статусом советский кинематограф обязан Ленину, чья недокументированная
цитата о том, что Тважнейшим из искусств для нас является киноУ
(по крайней мере до тех пор, пока основные массы населения остаются
безграмотными), звучала она на самом деле или нет, характеризует
кино как главное и массовое средство советской пропаганды.
Сейчас эти фильмы кажутся бесконечно утопическими, даже не просто
«старым кино»: сложно поверить в существование той страны, которая
предстает в документальных кинохрониках. С другой стороны, спустя
годы эти агитационные киноматериалы можно воспринимать не как пропаганду,
а как произведения искусства. Красота кадра не зависит от политического
контекста, но может за ним потеряться, будь то Дзига Вертов или
Лени Рифеншталь.
Утопия, невероятность происходящего на экране, как длинный видеоанекдот,
выходит и за стены кинотеатра. Покидая кинозал, я поймал себя на
мысли, что действительно верю этому старому кино. Время в начале
двадцать первого века пульсирует много быстрее, чем в начале двадцатого,
и культура – лучший индикатор: интересное вчера на следующий день,
т.е. уже сегодня, кажется неновым, а завтра будет пошлейшим китчем.
Эта увлекательная игра в классику, переработка накопленного в пестрые
мозаики, становится культурой нового уровня: «Тридцатая любовь Марины»
Владимира Сорокина, пародирующая производственный роман, заканчивается
отрывками из новостей программы «Время», и если секс – то через
карту Советского Союза, а оргазм – под его гимн. Все яркое постмодернистское
многообразие тускнеет, кажется глупым и бездуховным по сравнению
с первоисточником. Кажется, у всех первых образцов есть иммунитет
к старению и переосмыслению, будь то раннее барокко или первое кино.
Первое – всегда самое настоящее, осмысленное и интересное, ведь
продумана каждая сцена, как в театре, и каждая перспектива, как
в фотографии, синтезом которых и являлось кино. Сложные чертежи
съемок Вертова, диаграммы реакции зрительного зала на события на
экране (смех, плач, зевки, уход зрителей) в фильмах Эйзенштейна
лишний раз говорят о том, что отношение к кино было максимально
внимательным. Без преувеличения, эти киноленты можно назвать зернами
истины.
Особое внимание стоит уделить этой кинопрограмме, так как в России
старое кино показывают редко: Московский музей кино был закрыт и
возобновил работу в детском кинотеатре «Салют», а Петербургский
предпочитает мировую классику. Подарок Австрийского музея кино действительно
сложно переоценить.
Австрийский музей кино
1 р-н Вены, Augustinerstrasse 1
(здание Альбертины)
Сергей Абрамкин
Фото: Еsterreichisches Filmmuseum |
